Неточные совпадения
Улинька опустилась в кресла и
закрыла рукой прекрасные
глаза; как бы досадуя на то, что
не с кем было поделиться негодованием, сказала она...
Она подняла на меня томный, глубокий взор и покачала головой; ее губы хотели проговорить что-то — и
не могли;
глаза наполнились слезами; она опустилась в кресла и
закрыла лицо руками.
Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет
не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно,
закрыл глаза рукою и продолжал так: «Нет, вы (или ты) этого
не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я
закрыл глаза руками и стал читать молитву,
не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все
не то, совсем
не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу
не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Мы пришли к провалу; дамы оставили своих кавалеров, но она
не покидала руки моей. Остроты здешних денди ее
не смешили; крутизна обрыва, у которого она стояла, ее
не пугала, тогда как другие барышни пищали и
закрывали глаза.
Раскольников
не успел еще совсем раскрыть
глаза и мигом
закрыл их опять.
Теперь же, если Обломов поедет в театр или засидится у Ивана Герасимовича и долго
не едет, ей
не спится, она ворочается с боку на бок, крестится, вздыхает,
закрывает глаза — нет сна, да и только!
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти
закроют им
глаза, так и тут Обломов, сидя и
не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что
не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он
не узнает, как это сделается,
не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно будет угадано и принесено ему под нос,
не с ленью,
не с грубостью,
не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Ребенок слушал ее, открывая и
закрывая глаза, пока, наконец, сон
не сморит его совсем. Приходила нянька и, взяв его с коленей матери, уносила сонного, с повисшей через ее плечо головой, в постель.
Надо идти ощупью, на многое
закрывать глаза и
не бредить счастьем,
не сметь роптать, что оно ускользнет, — вот жизнь!
Но Обломов молчал; он давно уж
не слушал его и,
закрыв глаза, думал о чем-то другом.
Он сел и
закрыл обеими руками
глаза. Шагов
не стало слышно.
Доктор ушел, оставив Обломова в самом жалком положении. Он
закрыл глаза, положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда
не глядя, ничего
не чувствуя.
Но он
не способен был вооружиться той отвагой, которая,
закрыв глаза, скакнет через бездну или бросится на стену на авось. Он измерит бездну или стену, и если нет верного средства одолеть, он отойдет, что бы там про него ни говорили.
Мими стояла, прислонившись к стене, и, казалось, едва держалась на ногах; платье на ней было измято и в пуху, чепец сбит на сторону; опухшие
глаза были красны, голова ее тряслась; она
не переставала рыдать раздирающим душу голосом и беспрестанно
закрывала лицо платком и руками.
Он
не мог уже думать о самом вопросе смерти, но невольно ему приходили мысли о том, что теперь, сейчас, придется ему делать:
закрывать глаза, одевать, заказывать гроб.
— Нет, нет,
не может быть! Нет, ради Бога, вы ошиблись! — говорила Долли, дотрагиваясь руками до висков и
закрывая глаза.
Он поднялся опять на локоть, поводил спутанною головой на обе стороны, как бы отыскивая что-то, и открыл
глаза. Тихо и вопросительно он поглядел несколько секунд на неподвижно стоявшую пред ним мать, потом вдруг блаженно улыбнулся и, опять
закрыв слипающиеся
глаза, повалился, но
не назад, а к ней, к ее рукам.
Левин положил брата на спину, сел подле него и
не дыша глядел на его лицо. Умирающий лежал,
закрыв глаза, но на лбу его изредка шевелились мускулы, как у человека, который глубоко и напряженно думает. Левин невольно думал вместе с ним о том, что такое совершается теперь в нем, но, несмотря на все усилия мысли, чтоб итти с ним вместе, он видел по выражению этого спокойного строгого лица и игре мускула над бровью, что для умирающего уясняется и уясняется то, что всё так же темно остается для Левина.
«Вы можете затоптать в грязь», слышал он слова Алексея Александровича и видел его пред собой, и видел с горячечным румянцем и блестящими
глазами лицо Анны, с нежностью и любовью смотрящее
не на него, а на Алексея Александровича; он видел свою, как ему казалось, глупую и смешную фигуру, го когда Алексей Александрович отнял ему от лица руки. Он опять вытянул ноги и бросился на диван в прежней позе и
закрыл глаза.
Священник подождал несколько секунд,
не скажет ли он еще чего, и,
закрыв глаза, быстрым владимирским на «о» говором сказал...
Сдерживая улыбку удовольствия, он пожал плечами,
закрыв глаза, как бы говоря, что это
не может радовать его. Графиня Лидия Ивановна знала хорошо, что это одна из его главных радостей, хотя он никогда и
не признается в этом.
Тогда он отправлялся в лес и ходил по нем большими шагами, ломая попадавшиеся ветки и браня вполголоса и ее и себя; или запирался на сеновал, в сарай, и, упрямо
закрывая глаза, заставлял себя спать, что ему, разумеется,
не всегда удавалось.
— Четыре… пять… Отойди, братец, отойди; можешь даже за дерево стать и уши заткнуть, только
глаз не закрывай; а повалится кто, беги подымать. Шесть… семь… восемь… — Базаров остановился. — Довольно? — промолвил он, обращаясь к Павлу Петровичу, — или еще два шага накинуть?
Услышав выстрел, Касьян быстро
закрыл глаза рукой и
не шевельнулся, пока я
не зарядил ружья и
не поднял коростеля.
Проснувшись, я хотел было подняться, да лень одолела; я
закрыл глаза, но
не заснул опять. За перегородкой в конторе тихонько разговаривали. Я невольно стал прислушиваться.
Федор Михеич тотчас поднялся со стула, достал с окна дрянненькую скрипку, взял смычок —
не за конец, как следует, а за середину, прислонил скрипку к груди,
закрыл глаза и пустился в пляс, напевая песенку и пиликая по струнам.
Я с удивлением поглядел на Касьяна. Слова его лились свободно; он
не искал их, он говорил с тихим одушевлением и кроткою важностию, изредка
закрывая глаза.
— А она — умная! Она смеется, — сказал Самгин и остатком неомраченного сознания понял, что он, скандально пьянея, говорит глупости. Откинувшись на спинку стула, он
закрыл глаза, сжал зубы и минуту, две слушал грохот барабана, гул контрабаса, веселые вопли скрипок. А когда он поднял веки — Брагина уже
не было, пред ним стоял официант, предлагая холодную содовую воду, спрашивая дружеским тоном...
Она вспотела от возбуждения, бросилась на диван и, обмахивая лицо платком,
закрыла глаза. Пошловатость ее слов Самгин понимал, в искренность ее возмущения
не верил, но слушал внимательно.
— «Друг мой, говорю я ему, эти вещи нужно понимать до конца или
не следует понимать, живи полузакрыв
глаза». — «Но — позволь, возражает он, я же премьер-министр!» — «Тогда — совсем
закрой глаза!»
Самгин собрал все листки, смял их, зажал в кулаке и,
закрыв уставшие
глаза, снял очки. Эти бредовые письма возмутили его, лицо горело, как на морозе. Но, прислушиваясь к себе, он скоро почувствовал, что возмущение его
не глубоко, оно какое-то физическое, кожное. Наверное, он испытал бы такое же, если б озорник мальчишка ударил его по лицу. Память услужливо показывала Лидию в минуты,
не лестные для нее, в позах унизительных, голую, уставшую.
На руке своей Клим ощутил слезы.
Глаза Варвары неестественно дрожали, казалось — они выпрыгнут из глазниц. Лучше бы она
закрыла их. Самгин вышел в темную столовую, взял с буфета еще
не совсем остывший самовар, поставил его у кровати Варвары и,
не взглянув на нее, снова ушел в столовую, сел у двери.
«
Не очень остроумно», — подумал Самгин, отдуваясь и
закрыв глаза. Сидеть — неудобно, тишина — неприятна, и подумалось, что все эти наивные таинственности, может быть, устроены нарочно, только затем, чтоб поразить его.
— Владимир,
не скандаль! — густо и тоном приказания сказала Алина, дернув его за рукав. — На тебя смотрят… Сядь! Пей! Выпьем, Климуша, за его здоровье! Ох, как поет! — медленно проговорила она,
закрыв глаза, качая головой. — Спеть бы так, один раз и… — Вздрогнув, она опрокинула рюмку в рот.
Клим лежал,
закрыв глаза, и думал, что Варвара уже внесла в его жизнь неизмеримо больше того, что внесли Нехаева и Лидия. А Нехаева — права: жизнь, в сущности,
не дает ни одной капли меда,
не сдобренной горечью. И следует жить проще, да…
Пред ним, в снегу, дрожало лицо старенькой колдуньи; когда Клим
закрывал глаза, чтоб
не видеть его, оно становилось более четким, а темный взгляд настойчиво требующим чего-то.
Он чувствовал себя физически связанным с безголовым, безруким существом там, внизу; чувствовал, что бешеный вихрь людской в сумрачном, ограниченном пространстве отравляет его тоскливым удушьем, но смотрел и
не мог
закрыть глаз.
«Дом надо продать», — напомнил себе Клим Иванович и,
закрыв глаза, стал тихонько, сквозь зубы насвистывать романс «Я
не сержусь», думая о Варваре и Стратонове...
— Просто — до ужаса… А говорят про него, что это — один из крупных большевиков… Вроде полковника у них. Муж сейчас приедет, — его ждут, я звонила ему, — сказала она ровным, бесцветным голосом, посмотрев на дверь в приемную мужа и, видимо, размышляя:
закрыть дверь или
не надо? Небольшого роста, но очень стройная, она казалась высокой, в красивом лице ее было что-то детски неопределенное, синеватые
глаза смотрели вопросительно.
Не желая, чтоб она увидала по
глазам его, что он ей
не верит, Клим
закрыл глаза. Из книг, из разговоров взрослых он уже знал, что мужчина становится на колени перед женщиной только тогда, когда влюблен в нее. Вовсе
не нужно вставать на колени для того, чтоб снять с юбки гусеницу.
Самгин хотел сказать, что
не нуждается в заботах о нем, но — молча кивнул головой. Чиновник и офицер ушли в другое купе, и это несколько успокоило Крэйтона, он вытянулся,
закрыл глаза и, должно быть, крепко сжал зубы, — на скулах вздулись желваки, неприятно изменив его лицо.
— Уйди, — повторила Марина и повернулась боком к нему, махая руками. Уйти
не хватало силы, и нельзя было оторвать
глаз от круглого плеча, напряженно высокой груди, от спины, окутанной массой каштановых волос, и от плоской серенькой фигурки человека с
глазами из стекла. Он видел, что янтарные
глаза Марины тоже смотрят на эту фигурку, — руки ее поднялись к лицу;
закрыв лицо ладонями, она странно качнула головою, бросилась на тахту и крикнула пьяным голосом, топая голыми ногами...
Самгин швырнул газету на пол,
закрыл глаза, и тотчас перед ним возникла картина ночного кошмара, закружился хоровод его двойников, но теперь это были уже
не тени, а люди, одетые так же, как он, — кружились они медленно и
не задевая его; было очень неприятно видеть, что они — без лиц, на месте лица у каждого было что-то, похожее на ладонь, — они казались троерукими. Этот полусон испугал его, — открыв
глаза, он встал, оглянулся...
— Нужно, чтоб дети забыли такие дни… Ша! — рявкнул он на женщину, и она,
закрыв лицо руками, визгливо заплакала. Плакали многие. С лестницы тоже кричали, показывали кулаки, скрипело дерево перил, оступались ноги, удары каблуков и подошв по ступеням лестницы щелкали, точно выстрелы. Самгину казалось, что
глаза и лица детей особенно озлобленны, никто из них
не плакал, даже маленькие, плакали только грудные.
— Очень глупо, а — понятно! Митрофанов пьяный — плачет, я — пою, — оправдывался он, крепко и стыдливо
закрыв глаза, чтоб удержать слезы.
Не открывая
глаз, он пощупал спинку стула и осторожно, стараясь
не шуметь, сел. Теперь ему
не хотелось, чтоб вышла Варвара, он даже боялся этого, потому что слезы все-таки текли из-под ресниц. И, торопливо стирая их платком, Клим Самгин подумал...
«Макаров утверждает, что отношения с женщиной требуют неограниченной искренности со стороны мужчины», — думал он, отвернувшись к стене,
закрыв глаза, и
не мог представить себе, как это можно быть неограниченно искренним с Дуняшей, Варварой. Единственная женщина, с которой он был более откровенным, чем с другими, это — Никонова, но это потому, что она никогда, ни о чем
не выспрашивала.
Закрыв один
глаз, другим он задумчиво уставился в затылок Насти. Самгин понял, что он — лишний, и вышел на двор. Там Николай заботливо подметал двор новой метлой; давно уже он
не делал этого. На улице было тихо, но в морозном воздухе огорченно звенел голос Лаврушки.
Самгина тяготило ощущение расслабленности, физической тошноты, ему хотелось
закрыть глаза и остановиться, чтобы
не видеть, забыть, как падают люди, необыкновенно маленькие в воздухе.
Ушел. Диомидов лежал,
закрыв глаза, но рот его открыт и лицо снова безмолвно кричало. Можно было подумать: он открыл рот нарочно, потому что знает: от этого лицо становится мертвым и жутким. На улице оглушительно трещали барабаны, мерный топот сотен солдатских ног сотрясал землю. Истерически лаяла испуганная собака. В комнате было неуютно,
не прибрано и душно от запаха спирта. На постели Лидии лежит полуидиот.